БОГОМАТЕРЬ ВОПЛОЩЕНИЕ

Николай Бредихин

© 2011 Николай Бредихин

Web: http://www.bredikhin.net/

© 2011 Кирилл Бредихин, обложка

© 2011 ePressario Publishing, издание

Монреаль, Канада

E-mail: info@epressario.com

Web: http://epressario.com/

ISBN: 978-0-9869345-1-3 

Все права защищены.

БОГОМАТЕРЬ ВОПЛОЩЕНИЕ

повесть 

Странничествуя, остерегайся праздноскитающегося и сластолюбивого беса; ибо странничество дает уму повод искушать нас.

Иоанн Лествичник

"Иоанна, игумена Синайской горы, Лествица"

Лишь чрез песню проклятий, но не чрез жгучие яды. Гибнет душа.

Марк Анней Лукиан

Сила рассудка не ограничена книзу, но ограничена кверху.

"Книга о причинах"

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

"А и то, брат Феденька, воистину сказано: вся правда человеческая есть рубище жены нечистыя, и свобода человека в Боге, в пути к Нему, оттого так прекрасна молитва, хвала, хвала Господу! А среди всех прочих молитв нет краше молитвы Иисусовой. И не надо при ней ни книг, ни свечей, ни уединения. Сидишь, ходишь, ешь, лежишь – она всегда с тобой. Достаточно только ее начать, как возникнет вкруг тебя храм, будто святым перстом начертанный. "Господи, Иисусе Христе…" И зазвучат колокола в том чудотворном, воздушном храме. "Сы-ы-ы-не Бо-о-о-жий…" И короткая, вроде бы, молитва та каждый раз новый смысл обретает, никогда не надоедает, и легко, благостно на душе становится, как закончишь ее: "по-ми-и-луй мя, гре-шна-го".

Федор обратил взор к лику Спасову со слезами умиления на глазах. "Господи, как хорошо, что Ты есть! И что я стою здесь сейчас, и что я так молод! И что так звонки и высоки голоса певчих на клиросе!".

"И до того молитва эта сладостна, что и на паперти, и даже за оградой церковной чувствуешь себя с ней, будто еще перед образами стоишь".

Все как тогда, как тогда было. Только…

– Помогите, люди добрые, старцу слепенькому в Божий храм войти.

Федор вздрогнул, с досадой поморщился, но делать было нечего, он повернулся, приблизился. Высокий сучковатый посох, ряса, давно обратившаяся в рубище, глаза с бельмами, устремленные в пустоту.

– Я здесь. Вот моя рука, отче! – проговорил Федор, как мог смиреннее.

– Бог – Отче! – привычной скороговоркой отозвался старец, восприняв как должное то почтение, с которым к нему отнеслись. Видно было, что он не просто чернец, а схимник, скорее всего анахорет, но проглядывали в нем какие-то запущенность, неряшливость. Может, оттого что он давно находился в странничестве? Но почему один? Впрочем, не один. В двух шагах Федор увидел мальчика-поводыря. Тот стоял с недовольным видом, тонкие черты лица его были подернуты загаром, сквозь который сейчас ярко проступал румянец.

С Федора разом слетело все его смирение, вспомнилось, как он сам был послушником. "Ах ты, поганец!" Но старик не дал ему времени объясниться с парнишкой, цепко ухватив за предплечье. Рука его была как бы невесомой, настолько, вероятно, святой отец изнурял себя постами, однако держала на удивление крепко.

Они вошли в церковь, но прежней радости Федор уже не испытывал, он с нетерпением ждал, когда старец запросится обратно. Однако тот словно обратился в соляной столб, весь сосредоточившись на внутреннем своем состоянии. Чувствовалось, что в церкви он ориентируется привычно, во всяком случае, гораздо лучше, чем снаружи, но предплечья федорова все ж не отпускал, видимо, боялся, что тот уйдет и оставит его одного.

Так они долго стояли, пока откуда-то из глубины не стали проступать на уста старца, как рыдания, слова молитвы: "Пресвятая Владычице Богородице, единая чистейшая душею и телом… призри на мя мерзкого, нечистаго, душу и тело очернившаго скверною страстей жизни моей… освободи меня от мучительствующаго надо мною злаго и гнуснаго навыка к нечистым предразсудкам и страстям…".

В шепоте том было столько муки, боли, отчаяния, что Федор вдруг ощутил, как его досада все больше рассеивается, уступая место любопытству и острой, щемящей жалости.

Уж лучше бы тогда он пожалел себя!

Как ни пытался Федор сдержаться, слезы все больше и больше душили его. За что? За что? Чем он заслужил, чтобы с ним поступили так несправедливо?

– Куда путь держишь, инок?

Федор удивился, откуда старцу известно, что он черноризец? Может, он хоть немного зрячий? Впрочем, слепцы бывают удивительно чувствительными, Бог им что ли помогает? Или было в данном случае особое, внутреннее, видение?

– Я к тому: почему бы нам не пойти вместе, все сподручнее было бы в дороге? – так и не дождавшись ответа, и в то же время стараясь не показаться навязчивым, спросил схимник.

Все внутри Федора встало на дыбы. Он и сам не мог себе объяснить причин своего страха, но какое-то острое сознание опасности вдруг возникло в нем, мгновенно сменившись раскаянием. И старик, и поводырь постоянно вызывали в нем гневливые, резкие чувства, которые Федору были не свойственны, обычно он был очень ровен характером, покладист, жизнерадостен. В монастыре никогда он ни с кем не ругался, и никто над ним не подшучивал, не издевался над ним. А тут… Вот еще одна причина, по которой хотелось сейчас Федору очутиться как можно дальше отсюда.

– Я очень спешу, отче, – пробормотал он в смущении.

– Бог – Отче, – поправил его тот вновь строго, затем понизил голос просительно: – Так ведь ненадолго, до ближайшей обители или места приимного, там и расстанемся. Прошу тебя, именем Господа нашего Иисуса Христа, не откажи!

У Федора мурашки пробежали по спине: старец ведь не знал, по пути ли им. Или ему все равно было куда идти? Особенно страшила в нем эта странная смесь горделивости и униженной мольбы.

Но ничего не оставалось, как подчиниться.

Федор боялся, что плестись они будут теперь еле-еле, однако старец в пути выправился и даже, помахивая посохом, поспевал впереди. Сзади как раз плелся мальчишка-поводырь. Федор постоянно кипел в его адрес возмущением, и как только они остановились передохнуть, тут же начал сопляка отчитывать, но тот лишь молча двигал иногда изогнутыми бровями, упорно глядя в сторону, словно и не с ним разговаривали. Так что Федор едва удержался, чтобы не надавать ему хороших тумаков.

– Оставь его! Ибо… – тихо сказал старец, – не ведает, что творит.

"Ведает, да еще как ведает, – подумал про себя Федор, – упрямый осел!"

Он был зол на мальчишку еще и потому, что очевидно было: из-за чего-то тот сильно повздорил со стариком, оттого схимник за Федора так и цеплялся сейчас, чтобы не остаться с охальником наедине и, не дай Бог, поддаться гневу. Хотя…

2

Отец настоятель, видимо, принял винца для храбрости: несмотря на чин его, чувствовал он неловкость и неприятен был ему этот разговор.

– Но при чем тут я? – запальчиво спросил Федор.

Отец Евфимий пожал плечами.

– Конечно, у нас нет полной уверенности. Но хорошо ли тебе будет, если мы станем проводить расследование? Пока так решили двое: я и отец благочинный – на нас и останется. Тебе слава нужна дурная?

– Я не боюсь. Чего мне бояться, если я чист?

– Да, ты не боишься, – возвысил голос игумен. – Но нам ни к чему выносить сор из избы. Ты полагаешь, что мы к тебе несправедливы, хорошо, тогда найди другое объяснение. Только припомни: все началось как раз с того дня, как ты вернулся из Саввовского монастыря. Быть может, тут просто совпадение?

Федор не нашел, что ответить.

– Молчишь? Не спорю: идеального порядка у нас никогда не было, да где он есть? И потом, может ты поймешь со временем: иногда надо малым жертвовать, чтобы главное сохранить. Однако тут совсем другое: бесовщина, напасть, которая перевернула вверх дном всю обитель. Я уже перечислял тебе, да ты и сам очевидец: что дальше ждать, коли стали у нас читать молитвы навыворот, сквернословить, смеяться на образа? А уж блуд так и не изжить из келий: от старух до отроковиц – кого только не сподобятся иноки. Видения? Конечно, видения, но это лишь малая толика, есть многое, чего ты не знаешь, а мои уста и произнести не решаются. И ничто не помогает: ни Божье крестное знамение, ни мощи святые, ни покаяния. Так что не обижайся на нас, Феденька! Ты ведь и сам скоро уверишься, что я прав.

Федор не выдержал, разрыдался.

– Но вы же прогоняете меня! За что? Что я такого сделал?

Отец игумен встал, подошел к нему, положил руку на плечо, заглянул в глаза. Он и сам расчувствовался, затянул плаксиво:

– Ну почему, почему у тебя такое мнение? Кто прогоняет тебя, Федюшка? Ты же ведь всегда был и останешься гордостью, надеждой нашей, я и сейчас не сомневаюсь, что ждут тебя дела и почести великие. Но может, как раз, так и угодно провидению? Я, конечно, сам виноват, послал тебя, несмышленого, с тем поручением. Гнилые, гнилые там места. Но уж больно отец Ферапонт, игумен тамошний, меня просил: собирает он отовсюду какие только может реликвии освященные, наседает на него нечисть, выживает оттуда. Но что я тебе говорю? Я ведь тоже сидеть руки сложа не буду. И если мы ошиблись, так никогда не поздно тебе вернуться. Но сейчас… пойми меня правильно. Себя ты сам спасешь, а на мне обитель.

Федор отрешенно смотрел на реку, поджав руками колени и упершись в них подбородком. Им владело отчаяние. Ничего, ничего не удалось выяснить. И что дальше ему делать, куда теперь идти? Странно, но в монастыре он чувствовал себя прекрасно, то, что происходило вокруг, его даже краешком не затрагивало. Однако потом, потом он уже не столь убежден был в своей правоте.

Что-то наталкивало и наталкивало его на размышления, оковав и разум, и видение, ввергнув в бессмыслицу, пустоту. До тех пор, пока, совершенно измученный, он не решил повторить тот свой путь, от начала и до конца, в поисках выхода. И тотчас тогда ему стало легче, теперь вот вновь навалилось.

Впрочем, на сей раз было другое. "Себя ты сам спасешь…" Теперь у Федора уже не оставалось сомнений: в монастыре сразу все наладилось после его ухода, напасть, как пчелиный рой – с ним пришла, с ним и ушла. Вот только что с ним?

3

"Мерзость, какая мерзость!" – Все в Федоре кипело возмущением.

И как бы из этой мерзости поскорее выбраться? У него было такое впечатление, будто его с головы до пят вываляли в грязи. Едва дождавшись тогда рассвета, он попытался улизнуть незаметно, но ничего не вышло: старик был начеку, тотчас поднялся, растолкал мальчишку. Они собирались в путь как ни в чем не бывало, а в ушах Федора все стоял тот смех.

Он только уснул, но был вслед разбужен: старик с сопляком о чем-то яростно спорили, стараясь говорить шепотом, но то и дело срываясь на крик. "Давно пора! Доигрался, паршивец?!" – Федор хотел было уже перевернуться на другой бок и вновь погрузиться в дрему, довольный, что наконец-то распекают наглеца, однако крики и шепот вскоре сменились увещеваниями и всхлипываниями, затем оживленным разговором, смехом и в конце концов сдавленными стонами и вздохами, не оставлявшими на свой счет никаких сомнений.

Кровь прилила Федору в голову.

"Господи, что же ты медлишь? Почему не поразишь одним из громов своих этих сынов Содома? Чтобы они предстали вот так, скотски спаренными, на людские очи!"

Но гром не прогремел, и через какое-то время старец и мальчишка успокоились, умиротворенные.

– Я Арефий, слыхал о таком?

Да кто ж не слыхал об Арефии? Человек редкостной одержимости, побывавший и в Иерусалиме, и в Константиновом граде, и на горе Афонской с паломничеством. Бывший Горлицкий игумен, ушедший затем в отшельники, исцелявший больных и убогих, и этот старик? Самое удивительное, что Федор вначале и вправду поверил, хотя одно только простое сопоставление говорило: самозванец. Отцу Арефию не было и сорока по рассказам тех, кто удостоился лицезреть его, был он сведущ в ратном деле и не нашелся еще тот, кто в рукопашных игрищах мог бы победить его.

Самозванец, но с какой целью он так представился? И зачем он к нему, Федору, прилип? Может, то лукавенький искушает его? Но опять же – с какой целью? Что проку лукавенькому в бесхитростном юноше? А может, и сам Люцифер? Эка куда загнул! Такого о себе мнения!

И все-таки жаль, значит, и рассказы о гробе Господнем, о церквах царьградских тоже выдумка? А может, старик действительно сам там бывал? Уж больно описывал складно.

Однако на сей раз тот не расположен был к разговору. Подозревал ли, что Федору все было ведомо? Вряд ли. А вот мальчишка не подозревал, знал. Но и не думал глаза прятать, наоборот, всякий раз, встречаясь с Федором взглядом, поглядывал на него бесстыдно, вызывающе.

"Тьфу, вражья сила!" – Федор мучительно искал предлог, как бы ему посподручнее от двух проходимцев отделаться, но ничего не приходило на ум. Да и старец слабел, шел все медленнее, так что ничего не оставалось, как постоянно поджидать его, возвращаться, пока и вовсе тот не опустился без сил на опушке.

– Не могу, не могу больше… – прошептал он побелевшими губами. – Прошу тебя, отец Феодор, подойди!

Федор приблизился с неохотой.

– Можешь ты меня выслушать? Как видно, смерть за мной пришла и призывает Бог мою душу.

"Эх, если бы Бог, а не продал ли ты ее дьяволу? Если ты не сам дьявол!"

 – Нет, – замотал Федор головой в испуге, – надо так, как должно, чтобы было. Ведь немного, совсем немного осталось, вон и купола видны, – увещевал он старца в отчаянии. – Нельзя так умереть, не по-христиански, без отпущения! Поднимайтесь, авва, обопритесь на меня, мы дойдем, тут недалеко.

Но старик хрипел, продолжая в то же время крепко сжимать руку Федора.

– Нет, не дойду я, – качнул он головой, – силы угасли. Не рассчитал я свою жизнь, не рассчитал…

Федор с тоской посмотрел на видневшееся на взгорке селенье. Что же это? За что же ему так?!

Он с криком вырвался, стал ломать сучья, ветки, чтобы соорудить некое подобие носилок.

– Да помоги ты мне, помоги! – заорал он на мальчика-поводыря, стоявшего в стороне с полуулыбкой во взоре. Тот поколебался мгновение, затем нехотя принялся за работу.

 Но когда носилки были готовы, у старца не осталось сил даже говорить.

– Не захотел, не захотел ты принять мою исповедь, – прошептал он с горечью. – Кто знает, может, ты будешь жалеть об этом. Но все равно: все мое… теперь твое…

Он попытался дотянуться до лежавших рядом посоха и котомки, но тут же обмяк с последним вздохом:

– Отпусти… Отпусти…

К кому он обращался, к Богу или еще к Федору, уже нельзя было понять. Федор заплакал: ничего ему не удалось сделать, ничем он не смог помочь. А может, просто не захотел?

Борода старца торчала вверх, по лицу разлилось неожиданное умиротворение, да так и застыло: душа успокоилась, многострадальной, как видно, была душа.

Федор творил привычно молитвы, оттягивая до крайности тот час, когда придется тащить мертвого старика в село, стараясь вообще, по возможности, на него не смотреть. Однако это не могло, к сожалению, длиться вечно. В конце концов он со вздохом поднялся, поискал глазами мальчика-поводыря. Но тот лежал без движения, вероятно, в глубоком обмороке.

"Час от часу не легче!" – с досадой подумал Федор, но делать было нечего: он принялся дергать, тормошить мальчишку, пытаясь привести того в чувство, однако тело болталось в руках тряпичной куклой, не подавая ни малейших признаков жизни. Испуганный Федор рванул изо всей силы ворот, пытаясь дать мальчику побольше воздуха, да так и застыл в изумлении: словно яблоко спелое открылась перед ним молочной белизны тугая девичья грудь.

"То ж не отрок, отроковица!" – полыхнуло в голове Федора, мгновенно многое объяснив.

Он уже не помнил, как добрался тогда до селения, лишь то отложилось в памяти, что когда он вернулся с подмогой, отроковицы на месте не оказалось. Видимо, она все-таки была в забытьи, а очнувшись, предпочла убраться от греха да стыда подале.

Ему потом долго было не по себе, что он так подумал о старце, хотя в чем, собственно, было ему себя винить? Конечно, грех не такой тяжкий, не мужеложский, но все ж осталось: и презрение обета, и самозванство.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Казалось, сколько ни бился Федор мыслью, а тщетны были его усилия, однако круг постепенно суживался и осталось в нем только два момента, когда что-либо могло к нему прицепиться: Лже-Арефий с его мальчиком-девицей и Саввовский монастырь. Отец Евфимий, безусловно, знал больше, чем сказал при прощании, но бесполезно было его просить, а вот Ферапонт вполне мог приосветить загадку.

– Ты уж прости, что я не принял тебя тогда, в первый раз, – вздохнул тот елейно, – и поблагодарил тебя не лично, а через отца духовника за освященные кадило и потир, что ты принес. Я боялся за тебя, хотел, чтобы ты как можно меньше провел у нас времени. Даже не посадил тебя трапезничать, лишь дал в дорогу продуктов. Тогда ты обиделся, я видел, но теперь понимаешь, надеюсь? Да все равно не помогло, к сожалению. Не уберег я тебя, либо ты сам себя не уберег. Как я понял, у тебя ко мне вопросы?

– Да, – кивнул Федор, – что со мной?

– Что с тобой? – пожал плечами Ферапонт. – Известное дело, привязалась к тебе нечистая сила. Но привязалась крепко, чем-то ты ее очень прогневал. Отец Евфимий прав, гнилые у нас места, гнилее некуда. Он-то, хитрец, у края обосновался, а я вот в самом что ни на есть пекле. И молитвы творим, и обеты налагаем на себя дополнительные, ничего не помогает. Хорошо, хоть замерло на мертвой точке дело: здесь, внутри, мы полные хозяева, но стоит за ворота выйти, там уже не наша власть. Лукавить не стану: мне ведь во многих палестинах-то бывать доводилось, почти всегда, когда в глуши какой обитель закладывается, встречается сопротивление. Но постепенно обычно оно сглаживается, с Божьей помощью преодолевается, а тут бесполезны любые усилия. Но и уйти нельзя, неужто уступить рогатому? Так вот и живем надеждою: когда-нибудь Господь утешит страдания наши и за долготерпение вознаградит.

– Но когда и как это могло произойти, – твердил Федор о своем в отчаянии, – и почему со мной именно?

– Не ты первый, не ты последний, почему бы и не с тобой? Ну а когда? – Ферапонт задумался. – Пока были с тобой реликвии святые, вряд ли, так что где-то на обратном пути от нас.

– Тогда, стало быть, когда я шел с Арефием?

– Нет, этого никак не могло быть, – покачал головой Ферапонт категорично. – Это уже было тебе искушение. Тут лучше меня никто не скажет: отца Арефия я хорошо знал, и он совершенно не похож на человека, о котором ты мне рассказывал только что. Мы с Арефием начинали, но куда мне до него. В жизни ни до того, ни после мне не доводилось встречать более праведного и преданного Христову делу инока. Он был воин, подвижник, а уж как он себя изводил веригами да постничеством! Такие люди только из житий нам известны. Как Симеон Столпник, например. Можно было бы предположить, конечно, что предстал он тебе в настоящем своем облике, а увидел его ты глазами лукавого, да только Арефий ведь умер. Сказывают, что отправился он с новым паломничеством в Святую Землю, да погиб в пути от рук басурман. Я не удивлюсь, если его канонизируют как святого рано или поздно. – Он помолчал, затем добавил в раздумье: – Только вот почему бес именно Арефием тебе прикинулся? Чтобы большее впечатление на тебя произвести?

Федор еще ниже склонил голову.

– Что же мне делать? – прошептал он измученно.

Ферапонт пожал плечами.

– Молиться. Когда-нибудь Господь да смилостивится. Да и убраться из здешних мест подальше. Вижу, вижу в тебе сейчас нечистого, с трудом сдерживаю, того и гляди вырвется и понесется вскачь по монастырю. Прости, но я ничем не могу тебе помочь, отрок, ступай с миром. И молись. Побольше молись!

2

Да, совет был неплохой, и самое простое и лучшее было бы ему, Федору, уйти навсегда отсюда. Но не мог он, бродил вокруг да около, будто незримыми цепями прикованный. Поселился в скиту и, вроде бы, все пошло у него, стали поговаривать о нем с благоговением, приходили к нему с недугами, горем, оставляли пищу. Потом вновь началась чертовщина.

Он забрался тогда в самую глушь, непроходимые болотные топи, сносил смиренно нескончаемые комариные укусы, вонь, холод, сырость, питался ягодами да кореньями. Звери лесные сделались как ручные и совсем не боялись его, белка даже бросалась в него орехами.

Теперь ничто не отвлекало его, и результат не замедлил сказаться: то, что так маяло его изнутри своей загадочностью, неразрешимостью, стало оформляться и выходить наружу. Пусть тенями, трудно различимыми силуэтами, но вполне конкретными образами. День и ночь в ту пору мелькали вокруг него бесенята, козлища, утопленники, упыри, но лишь набирались сил, присматривались, с какой стороны к нему подступиться.

Однако когда перешли в наступление, Федор достаточно уже приготовился, поняв главное: в его положении лучший способ бороться с нечистою – просто не замечать ее. Слепота и простодушие, без малейшего ропота сносил он все проделки и издевательства, пол его кельи кишел змеями и жабами, но Федор и это терпел, приучив себя не вздрагивать при их холодном прикосновении.

Нечистая неистовствовала в злобе, но ничего не могла поделать, однако и Федору жилось не сладко. Однажды явился ему бесенок и, уменьшившись до самых ничтожных размеров, стал нагло обгрызать черничные ягоды. Но Федор равнодушно щелчком смахнул его, словно какую-нибудь мошку и без брезгливости доел то, что после беса осталось. Это, видимо, доконало лукавого, он восстановился до обычного своего вида и стал внимательнейше смотреть на Федора, изучая его. Федор понял, что перед ним демонок чина высокого, но и тут не оплошал, двинулся прямо на окаянного, намереваясь пройти через него, как сквозь дымку. Бес не выдержал, отпрянул с ворчанием в сторону, затем и вовсе исчез, не стал дольше упорствовать.

3

Так продолжалось полгода, и не видно было конца противостоянию, когда еще издалека Федор увидел, как плетется к нему какая-то старуха. Федору не хотелось впускать ее в келью, и он вышел к ней навстречу. Что-то говорило ему, что на сей раз безмолвием ему не отделаться.

– Далеко же ты забрался, мил человек. Вот уж не рассчитывала кого-либо в здешних краях встретить.

Вблизи видно было, что бабушка не простая – чертова бабушка, была она совершенно голая, покрытая лишь складками кожи, волосами да наростами. Сгорбленная, поддерживаемая, казалось, только клюкой.

– Что же ты молчишь, сыночек?

– Черт тебе сыночек! – пробурчал Федор, осенив себя на всякий случай крестным знамением.

Однако старуха лишь усмехнулась его жесту. Нелегко было от нее отгородиться.

– Знаешь, я вот думаю: я ведь хозяйка здешних мест, не пора ли нам подружиться?

– Ишь ты, нашла друга, старая карга! Вельзевул тебе друг. – Федор намеренно решил отвечать грубостью.

– Что же ты все поминаешь-то Его? А на "старую каргу" я могу и обидеться.

– А что его поминать, коли сам бес передо мною? А карга, кто же ты есть, как не старая хрычовка?

Старуха покачала головой.

– Так-то ты встречаешь меня?

И исчезла.

Но когда Федор вернулся в келью, он с удивлением обнаружил, что старуха там уже, уселась преспокойненько прямо под образами и трет с наслаждением горб о стену.

– А у тебя ничего здесь, уютно, – хохотнула она, довольная ошарашенным видом Федора. – Нет ли у тебя еще баньки? Я бы с удовольствием попарилась. И чтобы ты спинку мне потер, веничком похлестал.

Банька была, действительно. Федор терпеть не мог нечистоплотности, и всяческих там "землеспальников" и "грязнышей" от души презирал.

– А пинка под зад не хочешь, старая кочережка? – Федор решил и дальше придерживаться раз избранной линии поведения.

Но "бабушка" только взвизгнула от удовольствия, нисколько не смутясь отпором инока.

– Что ты меня все старостью попрекаешь? Если дело лишь в возрасте, то так и быть, сброшу лет двадцать-тридцать, но неужто я тебе такая не мила?

Она внезапно встала, закружилась в пляске по келье, разом все за ней тотчас пришло в движение, загремело, засвистело вокруг, стали летать в воздухе огромные женские груди, взлохмаченные естества, слетелись будто со всего света ведьмы на метлах, стали совокупляться с повылезавшими изо всех щелей бесами. А старуха все приближалась и приближалась к Федору в безумном своем плясе, уже чувствовалось зловонное ее дыхание. Федор не удержался, его в конце концов вырвало и рвало до тех пор безудержно, пока в рвоте не появилась кровь.

Он открыл глаза, измученный, и обнаружил, что бесовщина поисчезала, а старуха, брезгливо отираясь от федоровой блевотины, внимательнейше в него вперилась, как в прошлый раз тот демонок.

Да, тут была сила не сравнить с его: рано или поздно ему несдобровать, что-то с ним содеют. И точно, уже в ближайшую ночь Федору приснилось, как парится он со старухой в бане, трет ей спину покорно, хлещет веником. Не так, так этак ведьма добилась своего, она даже потянулась к Федору с поцелуями, но тут он проснулся.

И решил больше не спать, доколе выдержит, творить молитвы. Однако сколько это могло продолжаться? Федор задумался. Что же делать? Убраться подобру-поздорову, как отец Ферапонт ему советовал? Федор давно уже понял, что самому ему из этого случая не выбраться, без помощи не обойтись. Но никто не хотел помочь ему. Бог молчал, хоть и внимательно выслушивал все молитвы федоровы, видимо, хотел проверить, как тот выдержит испытание. Евфимий тем помог, что выгнал его из монастыря, вот и Ферапонт совет дал вполне здравый и благожелательный. Дело за ним, за самим Федором? Но если бы он был в состоянии, сам-то! Впрочем… как же он мог забыть о Корниле? Вот кто нужен ему сейчас, просто необходим.

Федор приободрился, разом сбросил с себя состояние неуверенности, обреченности. И хоть темень была – глаз коли, не стал дожидаться рассвета, побросал пожитки в котомку и отправился в путь.

Корнил! Они очень дружны были в детстве, до тех пор, пока судьба их не разлучила. И увлечения друга тогда пугали и раздражали Федора: не в меру тот был, по его мнению, любопытен. Но сейчас без этих знаний никак было не выправиться. Ну а не поможет Корнил, так и зачем ему сюда возвращаться? Подальше, так подальше. Можно и в обитель какую попроситься, с братией все, чем одному, веселей.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

– Каких же ты хочешь от меня советов? – После первой радости встречи, дружеских тумаков и объятий, словно ушат холодной воды подействовала на Корнила исповедь Федора. – Впрочем, кое в чем я тебе подсобить попытаюсь. Вот ты говорил, что Бог как бы отстранился от тебя, и имя Его не действует. Но это кощунство – на Господа так грешить, не приходило ли тебе в голову, что просто молитва твоя слабая? Ведь доказано уже, и не только преподобными, а и обыкновенными чернецами, что одной только молитвы Иисусовой достаточно человеку закаленному, сведущему, чтобы оборониться от любого ворога. А у тебя молитва-то в один образ. Она на устах, но еще не стала душевною, так, чтобы ум твой презрел блуждание и воспарил, оставаясь в то же время как бы во внутренней клети. Ну а коли ты еще выше поднимешься, то в третьем образе уже ни одна сила не достанет тебя.

– Хорошо, – кивнул Федор с обидою. – Но неужто это единственная защита, единственный твой совет? Думаешь, наша обитель на краю света стоит? Или никто из наших не бывал на Афоне или в Иерусалиме, не рассказывал, что там и как? Или настолько просто сподобиться того третьего образа, о котором ты говоришь? Да если бы я и в состоянии был защититься, не могу же я все время только и делать, что обороняться? Я уже полгода в осаде, и если не сожрет сейчас нечистая, то так может продлиться и пять, и десять, и двадцать лет, вообще, уйдет вся моя жизнь. Ты это мне пророчишь? Я так не хочу. И много ведь не прошу у тебя: все, что мне нужно знать – кто мой враг, я не могу драться вслепую, с тенями, на все стороны. Ты уже тогда, в детстве, во многом был сведущ, и уж наверняка за эти годы еще преуспел. Только ты можешь меня выручить, сам Бог меня к тебе привел.

Корнил вздохнул, вновь, в который раз, покосившись с опаской на Федора.

– И откуда ты свалился на мою голову? Так все было хорошо. Какой помощи ты ждешь от меня? Да ты знаешь, что бывает за такие знания? Людей не чета мне на правеж ставили, замучивали до смерти. И ты желаешь, чтобы я вот так, ни за что ни про что, все потерял, чего с таким трудом добился? Всю жизнь я мечтал иметь дело с книгами, и вот я переписчик, списатель. Есть люди, которые направляют меня, просветили по многим вопросам…

Федор слишком хорошо помнил характер своего друга: если его не переключить, не увести вовремя в сторону, ничем его потом не переупрямишь.

– Так ты, может, и латынь знаешь? – спросил он как мог невиннее.

– Знаю, – с вызовом ответил Корнил, не заметив расставленной ловушки, – хоть и скрываю это, вроде как только некоторые слова разбираю, как мне по роду занятий моих положено. Но придет час, когда мне не нужно будет скрываться, и преподавать я даже другим буду и греческий, и эту самую латынь. Неужели ты не понимаешь, что нельзя обойтись одним только веданием, что нужно еще знание, иначе правой вере никогда не выстоять против тех же латынников, басурман?

– Бог оградит правое дело, – пожал плечами Федор, внутренне радуясь своей удаче и еще больше раззадоривая друга.

– Вот-вот, – с горечью покачал головой Корнил, – слышал уже. Так чего же ты ко мне пришел тогда? Пусть Господь тебя и ограждает.

– Ладно, не будем ссориться, – примирительно сказал Федор, – но неужели ты забыл клятвы, которые мы в детстве давали? Помогать друг другу.

– От всех клятв освободил меня Иисус, – усмехнулся Корнил.

– Ну да я тебя не освобождал, песий ты сын, – в запальчивости воскликнул Федор. – Черт с тобой, с предателем!

Корнил вскочил, встал против Федора, сжал кулаки, набычившись.

– Черт? А возьми-ка ты его себе, пожалуй. Пусть будет тебе как брат родной. А ну, выходи на бой, как когда-то мы силой мерились!

Федор и сам не на шутку разозлился. И как ни пытался Корнил одолеть его, все летел наземь. Наконец тот понял, что придется ему признаться в своем поражении.

– Да, силен ты стал, – произнес Корнил с неподдельной досадой, – а ведь когда-то по большей части я тебя одолевал. Ну, конечно, лазишь там по деревьям, ни капли жира, жилы одни, а я тут целыми днями скрюченный сижу. Я уж столько приемов на тебе применить пытался…

2

Они некоторое время молчали, Корнил почему-то очень глубоко переживал свое поражение.

– Что скуксился? – хлопнул его по коленке Федор. – Еще не все потеряно. Айда со мной на болота, через месяц-другой, глядишь, одной левой будешь меня на лопатки класть. Заодно и нечистую вволю поизучаешь.

– Ну, этого добра везде полно, и без болот, только свистни, – пробормотал себе под нос Корнил.

– Ну так выручишь? – снова затянул Федор просительно. – Без крайней нужды я бы к тебе не пришел. А чтобы выдать товарища, не бойся, никак этого не произойдет.

Корнил кисло усмехнулся:

– Да, затянут на дыбу, не заговоришь, запоешь даже.

– Не запою, неужели ты забыл меня?

– Забыть не забыл, в том-то и дело. Осел перед тобой аки агнец – как начнешь бить копытом… – почесал Корнил затылок в раздумье. – Ладно, многого не жди от меня, но чуть-чуть поднаправлю. Эх, кабы не проклятое мое любопытство, ни за что бы ты меня не поддел.

– Любопытство? – непонимающе спросил Федор. – Какое любопытство?

Корнил расхохотался.

– Да обыкновенное! Руками-то ты силен, а голова как у младенца! Разгадка твоя у тебя за спиной.

Федор непроизвольно обернулся, что еще больше развеселило Корнила. И минут пять он катался на земле от смеха, тыкая пальцем в изумленного Федора, восстанавливая от обиды свое уязвленное самолюбие. Наконец успокоился, отер тыльной стороной ладони слезы.

– Так что он тебе, отец Арефий, сказал перед смертью?

– Ты думаешь, это в самом деле мог быть Арефий? Ведь по возрасту он совсем не подходил.

Корнил пожал плечами.

– Почему бы и не Арефий? А возраст, так ведь испытания ему такие были, и так он сам себя изводил, что не мудрено было столь рано состариться. Что он говорил, я тебя, олуха, спрашиваю?

– Но как же Ферапонт? Он же знал Арефия… – не унимался Федор.

– Что тебе Ферапонт? Ты ко мне пришел? Ну так и иди к своему Ферапонту!

– Нет, нет, – поспешно запричитал Федор, – это я так… Сейчас вспомню. Он, Арефий, сначала просил исповедовать его. Потом сказал, что я еще пожалею о том, что его не выслушал.

– Ну так жалеешь?

– Конечно.

– И…?

– Что "и"…?

– Дальше!

– Еще он сказал: "все мое… теперь твое". И "отпусти… отпусти…" В смысле грехов, наверное.

Корнил покачал головой, продолжая удивляться несметливости Федора.

– Все его… где оно?

Федор сообразил наконец, полез в котомку, вынул оттуда тряпицу.

– Вот.

– И что же, ты так и не удосужился посмотреть?

– Да нет, заглядывал, конечно, – пожал равнодушно плечами Федор, – но там ерунда какая-то.

– Ерунда? У Арефия-то! – усмехнулся Корнил, благоговейно держа в руках сверток и буквально сгорая от любопытства. – Ладно, отсядь чуть-чуть в сторону.

Он бережно положил тряпицу на землю и, бормоча какие-то то ли заклинания, то ли молитвы, стал разворачивать ее, через каждое движение производя особые заградительные жесты, шепча особые, оборонительные слова. А откинув в сторону последний краешек тряпицы, так и вскрикнул.

Федор приблизился и заглянул через плечо Корнила с любопытством, однако ничего нового он не увидел: все то же, что и в прошлый раз.

Между тем Корнил каждый предмет брал бережно пальцами, долго на свет рассматривал, любовался, цокал языком от восхищения.

– Смотри-ка, – не выдержал он наконец, – целых три мелка!

– Три, ну и что? – пожал плечами Федор.

– Да как ты не понимаешь? – Корнил забыл и о страхе и об осторожности, лишь одно чувство владело им сейчас – восхищение, перед знанием, силой, которою наделяло это знание. Он чувствовал себя великаном, способным на многое. – Вот этот мелок от нечистой силы, им ты можешь отгородиться, другой – если им круг очертить, можно вызвать в него нечистую и уничтожить даже, либо навсегда ее в этом круге замуровать. На то здесь две книжицы: одна, как видишь, Псалтырь, но не простой, а воском измеченный, по-особому списанный и еще книжка заклинаний, совсем редкая, может, и единственная в своем роде, я такую и не встречал.

– Так, а от чего третий мелок? – переспросил Федор пытливо.

– Для второго круга, – ответил Корнил, приходя в себя и сокрушаясь уже внутренне, что сказал слишком много.

– Для чего второй круг? – упрямо долдонил Федор.

– О, Господи, – вздохнул Корнил с досадой, – да чтобы быть неуязвимее, неужели даже такие простые вещи надо тебе объяснять?

– Надо, – кивнул Федор, – так как он делает неуязвимее?

– Все! – Корнил протестующе замахал руками. – Я сказал тебе более, чем достаточно. Дальше сам мозгами шевели.

– Хорошо, а остальное? Что ты скажешь об этом?

Корнил равнодушно отложил в сторону небольшой кинжал в форме креста, а вот черный, обугленный кусочек дерева долго держал перед собой на ладони, другой рукой непроизвольно шевеля, будто что-то вылепливая. Наконец он очнулся.

– Про это я ничего не знаю.

– Врешь! – вспылил Федор.

– Вру, – спокойно согласился Корнил. – Ну и что с того?

Он поскучнел, затем вдруг оживился.

– А что, может, махнемся? У меня тоже кое-что, глядишь, интересного могло бы для тебя найтись.

Он приблизил свое лицо к лицу Федора и начал медленно ему втолковывать.

– Я понимаю, конечно, нельзя передаривать. Но я готов полностью тебя освободить, полностью. Взять на себя то, что тебя мучает. Ты ведь за этим пришел сюда, не правда ли? Так вот, одно твое слово, и ты забудешь как страшный сон о том, что с тобою было. Сможешь вернуться в свой монастырь или выбрать другую обитель, ну хоть у нас здесь поселиться. Отправиться в паломничество, избрать пустынножительство. Что хочешь, то есть станешь таким, каким был до встречи с Арефием.

– Так значит, я прав, в Арефии все дело?

– Не только в нем, – ответил Корнил уклончиво, начиная терять терпение, – но главным образом в нем. Это не имеет значения. "Все его" станет моим и никогда тебя уже не коснется.

Федор ничего не понял, но упрямо отрицательно покачал головой.

– Но ты даже не подумал как следует, даже не посмотрел, что я мог бы тебе предложить взамен! – вскричал Корнил с досадой.

Федор снова мотнул головой в знак несогласия.

– Ну как хочешь, – пожал плечами Корнил. Он помедлил немного, затем произнес задумчиво: – Мне-то так даже лучше – ношу подобную на себя взвалить. Но я не мог не завести разговора об этом, по крайней мере. Вот и поговорили. Больше мне нечего тебе сказать.

– Как же мне быть?

Корнил снова пожал плечами.

– Не знаю. У Арефия и спроси.

Федор опешил.

– У Арефия? Но ведь он умер.

– Ну так ты его и вызови.

– Как?

Корнил уже пришел в себя от потрясения и вернулся к прежней своей насмешливой манере разговора.

– Что же ты говоришь, будто тебе все об афонских чернецах известно, а не помнишь, как они советовали?

– Помню. Но разве можно так вызвать душу умершего на разговор?

– Можно, все можно, – ответил Корнил уклончиво.

Федор понял, что больше ему уже ничего не откроется, на прощание обнял друга и еще раз спросил:

– А может, все-таки махнем вместе? Заложим новую обитель, не век же тебе в списателях ходить?

– Нет, – покачал головой Корнил, – удачи тебе, у каждого свой путь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Вернувшись, Федор едва нашел то место, где стояла его хижина. Оба сруба были разметаны по бревнышку и нельзя было даже определить, что раньше здесь что-то было. Однако Федора это нисколько не смутило – велика сила духа, особенно, если есть к ней в руках топор. Уже через месяц глаз радовали пуще прежнего и келья, и банька.

Федор ждал в гости старуху, и она не замедлила появиться.

– Опять пришел? – спросила она мрачно. – Зачем? Неужели не понял в прошлый раз, за кем сила? Упрям, норовист. Хороший коняка из такого может получиться. А вот мы и проверим сейчас.

Ведьма достала из-за спины плетку двенадцатихвостку и стала медленно приближаться к Федору, все сильнее пощелкивая ею в воздухе.

Федору не надо было объяснять, что вслед будет. Он вскочил и истово принялся творить молитвы. Довольно быстро он ощутил как бы невесомость во всем теле и осталась в нем лишь тонкая оболочка, натолкнувшись на которую, внутренние силы обратились вспять и проникли в самые глубины его существа, затем с невероятной стремительностью рванулись обратно. Федор сдерживал их как мог до тех пор, пока они, сочась, не отгородили его неземным, Фаворским, светом.

– Получилось! Получилось! – ликовал Федор и горделиво воззрился на ведьму, придя в себя.

Однако на старуху его действия не произвели никакого впечатления, она прекрасно понимала, что успех Федора лишь временный, оградительной и разящей энергии ему не скоро удастся достичь, и хладнокровно выжидала, когда он обессилеет, изготовившись к прыжку. Федор вдруг совершенно отчетливо увидел, как ведьма, ухватив его за волосы, вскидывается ему на спину, и вот он уже, может быть, навсегда, не в своем человеческом образе, а хряк либо жеребец, как гоняет его затем старуха по небу до бездыханности, как он дожидается ее где-нибудь на Лысой горе или в другом каком месте шабашном.

– Нет! – закричал он что было силы и, не соображая даже, что делает, метнулся в угол, трясущимися, не слушающимися руками выхватил из котомки тряпицу и стал разбрасывать перед собой, преграждая путь ведьме, все, что было подарено ему Арефием.

Ведьма не испугалась, но пыл угас у нее. Несколько минут она неотрывно смотрела на обугленный кусочек дерева. Этого времени хватило Федору, чтобы очертить себя кругом, другим мелком сделать впереди круг и воткнуть в самую середину его кинжал. Он уже раскрыл было заговоренный Псалтырь, как ведьма упредила его.

– Ладно, – проговорила она жестко, – считай, что твоя взяла. Можешь жить здесь, сколько захочешь. Но только до тех пор, пока ты один. Если кто-нибудь с тобой поселится, уговор наш нарушен. И тогда… не переоцени себя.

С тем и исчезла.

2

Дух болотный, гнилой был тому причиной или сказалось перенапряжение, но Федор надолго слег в лихорадке. Какое-то время он даже находился между жизнью и смертью, но молодой организм выдержал испытание, и постепенно инок начал приходить в себя. Однако не покидал его страх, наведенный ведьмою. Страх оскотоподобиться, да в таком виде и умереть. Интересно, что стало бы потом, по смерти, с его душою?

Впрочем, черт с нею, с ведьмою! Не Бог же. По мере того, как креп Федор физически, возвращались к нему столь прижившиеся в нем в последнее время самоуверенность и резкость характера. Раз уж старуха сама столь твердо границы поставила, так чего же ему самому-то робеть?

Пока он один… Нет, Федор не думал сдаваться. Его поразила нежданно-негаданно промелькнувшая в разговоре с Корнилом мысль – о новой обители. Им единственно созданной, да еще в таком гнилом и опасном месте. Деяние вполне достойное, чтобы жизнь не зря прожить. Но даже в воображении он боялся возвращаться к этому вопросу. Убедила старуха: сила пока не за ним.

Из житий Федор помнил: самое страшное, что поджидает анахорета в его затворничестве – испытание одиночеством, и психологически подготовился к нему. Однако то, что происходило с ним, было гораздо страшнее, речь шла не об одиночестве просто, а об изоляции. Неведомая сила не оставила его в покое, даже убравшись из поля зрения. Где-то на отчерченных загадочным перстом границах стояли незримые стражи, денно и нощно без устали неся свою службу. Пусть и в такие топи рано или поздно хоть какой-то человек должен был забрести, но, натыкаясь на невидимое препятствие, либо возвращался обратно, либо стороной обходил заговоренное это место. Но что люди, если даже лягушки и мухи поисчезали, не говоря уже о зверях. Ветер, дождь – и те как бы теряли здесь половину своей силы. Дальше больше – стали сохнуть коренья, увядать раньше времени ягоды, гнить орехи. Припасы, что из подаяний насобирал в пути Федор, равно как и те, которыми Корнил снабдил его, иссякали, голод ступал след в след иноку, поклацывая зубами. Схватка была неравной: за теми, кто Федору противостоял, была вечность, в его же распоряжении – дни, в лучшем случае – недели.

3

Но они плохо знали его, лучше бы им не загонять его в угол. Федор много раздумывал над тем, как он мгновенно сориентировался в том случае со старухой: и что делать ему, и какими предметами из реликвий арефиевых как именно воспользоваться. Может, то было Божье озарение, а может, просто минута крайней опасности вызвала в воображении все, что ему по этому вопросу было ведомо. И сейчас он решил, что нельзя откладывать, надо действовать.

Не один вечер мысленно он себя подготавливал, сосредоточивался, прежде чем приступить к задуманному. Он вызовет главного своего противника, посмотрит ему в глаза, померяется с ним силою. Если силы будут слишком уж неравны, тогда действительно придется ему из этих мест убраться. Но не старуха пусть это будет, пусть "гость" явится ему в истинном своем обличье.

Едва дождавшись полуночи, добавив восковую свечу в помощь лучине, Федор медленно очертил меловой круг, воткнул кинжал в его середину, обвел себя сначала большим, затем маленьким кругами и раскрыл то место в Псалтыре, которое столь удачно он выхватил в прошлый раз. Совершив все положенные поклоны-метания, Федор коленопреклоненно, с потупленной головой стал, начав издалека, призывать себе на помощь сначала Спасителя, затем Богородицу и, пройдясь дальше по всей иерархии Града небесного, не забыв и своего ангела-хранителя, закончил Евфимием, Ферапонтом и, самым последним, Корнилом.

Затем он открыл ту "черную", "отреченную" книжицу. Она была разделена на две части, интуитивно почему-то Федор начал именно со второй. И почти тотчас во всех сторонах кругов, им очерченных, стало клубиться, возрастать напряжение. Но если в двух кругах федоровых образовалась какая-то загустевшая, вязкая масса, через которую невозможно было к нему пробиться, то в круге с кинжалом как бы разряжался все более, даже выкачивался воздух, наполняясь невероятной втяжной силою. И вдруг затрепетало что-то огромное, темное вверху него, заметалось, пытаясь вырваться. Но безуспешно, оседая и оседая вниз по невидимым отвесным стенам. На полу, обретя под ногами твердую почву, Нечто как бы вновь набралось сил, стало биться о стены с нечеловеческой энергией, раздался пронзительный, истошный рев. Затем, словно бы почуяв дух федоров, таинственное существо перенесло свои усилия именно в его направлении, но пробив первую стену, стало увязать в массе второго круга, вырываясь, и тем с каждым новым приступом все более обнажаясь, из смутного, взбалмошного видения начиная обретать все более конкретные, видимые формы. Вот-вот должен был показаться Федору лик, встречи с которым он так ждал.

– Не делай этого!

Федор вздрогнул от неожиданности и оглянулся. За спиной своей он увидел девушку-поводыря.

– Не мешай. Убирайся! – закричал Федор в гневе и ухватился вновь за книжицу. Но момент был упущен, неведомое так и осталось неразличимым, затрепетало крыльями и исчезло вверху.

– Ну погоди у меня! – процедил Федор сквозь зубы с злой досадой и приготовился излить свою ярость в полной мере. Однако изливать ее было некому, никого вблизи не оказалось. Должно быть, пригрезилось.

Силы его совершенно иссякли, да и то посудить – напряжение было неимоверное. Однако он, тем не менее, решил не отступать. Сосредоточился и вновь открыл книжицу.

– Ну и упрям же ты!

Благодарим Вас за скачивание демонстрационного отрывка.

Полную версию книги можно приобрести на сайте издательства:

http://epressario.com/106/lady-embodiment/?lang=ru